Образ Робеспьера в политическом романе Бюхнера

В трактовке образа Дантона отразились размышления автора об итогах французской революции и его сомнения, связанные с неудавшимися надеждами на крестьянское восстание в Германии.

Изображая реальных деятелей истории, Бюхнер не совсем точен. В этом отчасти повинны источники, которыми он пользовался в работе над драмой, отчасти – стремление писателя на историческом материале решить проблемы своего времени.

В образе бюхнеровского Робеспьера нет полного соответствия с его историческим прототипом. Исторический Робеспьер, как известно, наиболее последовательно проводил в жизнь принципы революции. В драме Бюхнера он один из ее вождей, как и Дан­тон, не нашедший правильного решения ее проблем. Робеспьер стремится довести революцию до конца. Гедонистической программе дантонистов он противополагает принципы суровой добродетели. «Торжество добродетели невозможно без террора», – заявляет он. Для воплощения этой программы в жизнь Робеспьер не останавливается ни перед какими средствами. Суд над дантонистами сфабрикован его сторонниками с помощью подложных доказательств. Это сразу ставит под сомнение утверждаемую Робеспьером добродетель и вносит в его позицию ту же обреченность и одиночество, какие были свойственны Дантону. Его тоже мучат сомнения. Антиподы в своих жизненных и политических принципах, Дантон и Робеспьер как бы уравниваются. Задача разрешения социальных противоречий эпохи обоим оказалась не по плечу.

Третьей силой и третьим героем драмы выступает парижский народ. Его интересами и судьбой в конечном счете проверяется истинность любой политической идеи. Народные сцены – очень важный элемент в композиции драмы. С ними входит в действие широкая демократическая струя. Огромная взрывная сила, заключенная в народе, дает масштаб изображаемым событиям. Народ не безмолвствует в драме, но его позиция по отношению к политическим конфликтам путанна и противоречива. Он приветствует то Робеспьера, то Дантона. Это не просто следствие его незрелости. Народ голодает, поэтому любой оратор, указывающий на неблагополучие его положения, завоевывает себе его симпатии. Эпизоды с участием людей из народа показывают неприкрытую истину истории. Драматург смело вводит язык парижской улицы, противостоящий отточенным афоризмам ораторов Конвента. Показывая народ, он не впадает в сентиментальную умиленность, не боится грубости.

Дочь суфлера Симона вынуждена идти на панель, чтобы прокормить себя и родителей. Это не соответствует как идеалу высокой добродетели, возглашаемому Робеспьером, так и гедонистическому культу дантонистов. Но такова правда жизни, увиденная художником - реалистом.

Народ страдает, веселится, волнуется, протестует. Он полон гнева к тем, кто «мается от обжорства», у кого «теплые камзолы». Иронична песня уличного певца:

А рабочий народ,

Ох и весело живет!

Он с утра до поздней ночи

Спину гнет, спину гнет!

Но трагической нотой врывается в конец драмы голос женщины из народа, пробивающейся к месту казни: «Дайте пройти! Ребятишки орут, есть хотят. Пусть они посмотрят – может успокоятся». «Значение социально-исторического прозрения Бюхнера, – пишет исследователь его творчества А. В. Карельский, – в том, что он, обратившись к истории французской революции и полагая в судьбе ее вождей продемонстрировать «дьявольский фатализм истории», на самом, деле одним из первых в европейской литера туре и общественной мысли продемонстрировал всю принципиальную буржуазность этой революции... он сумел уже здесь, в этой драме, почувствовать то, что потом отлили в четкие формы материалистического анализа Иванов и Петров».